ÆЦÆГÆЛÆНТТÆМÆ
ÆЦÆГÆЛÆНТТÆМÆ
Æ дарæси бугъзуртæ ци тухтони баст адтæнцæ, уой æ къохмæ æрбайста:
– Нæ мадæ, дзæбæхæй изайæ! Цæун афонæ мин æй, кенæ ба хуæдтолгæмæ байрæги кæндзæнæн!
Зæронд уосæ æ бунатæй фестадæй.
– Фæндараст, мæ бæдолæ! Хуцауи иуазæг уо! Дæ ниййерæг мади ма феронх уо! Хуцауи барæ дæхе бакæнæ. Ами гъæуи де ’фсарæ, дæ кадæ нæ багъæуай кодтай, сахари æй уæддæр багъæуай кæнæ… Мацæбæл тухсæ, дæ зæрдæмæ маст æгæр ма есæ. Алцидæр Хуцауæй аразгæ ’й. Зин дин ку уа, – фæстæмæ раздæхæ дæ фидиуæзæгмæ. Адæм ходæнтæ, куддæриддæр сæ фæндуй, уотæ. Хуцауи зæрдæ дæбæл ма фæхходæд, – мæн зæрдæ дæр дæбæл нæ фæхходдзæнæй. О, мæ зæрдтагон бæдолæ!
Зæронд мадæ æ бæдоли æ реубæл ниттухта.
– Ма тæрсæ, мæ мадæ! Æригонæй гъæла адтæн, нур мæ сæри зунд бацудæй. Нур æй балæдæрдтæн, адæми рæстдзийнадæ æма æфсарæ ци ’й, уой… Нæ фесæфдзæнæн… Хуцауæй боз… мæ дууæ къохи ма мæ уæле ’нцæ… Фæстæмæ гъæумæ æздæхæн ба мин нæбал ес. Мæ бон нæй, нæ мадæ! Аци гъæуи цæрун мин цирти хуссуни хузæн иссæй, игъаугидæр мин си нæбал ес, нæбал… Нецихузи бал раздæхдзæн фæстæмæ. Уой бæсти сахари еске горен рæбун, еске фæсдуар рамæлдзæнæн. Æцæгæлæнттæ мæмæ уæддæр зæрдхæлардæр уодзæнæнцæ.
Æригон кизгæ сабургай хæкъурц куд кодта æ цардæфхуæрд мади уадæлттæн, е ’нцъулдтæ цæсгонæн ин зæрдтагон батæ кæнгæй.
– Афонæ ’й? Фæстагмæ ма исфæразта кизгæ æма, ци къæси райгурдæй, æ сабийбонтæ зæрдигъæлдзæгæй кæми рарвиста, уордигæй æ фæстаг къахдзæф райвардта.
– Донкæ, мæ зæрдтагон, кæмæн мæ уадзис мæ зæруай бонти, æнæ дæуæй куд цардæфтауæнтæ кæндзæнæн, о, мæ хори тунæ?
Зæронд уосæ æ фæсте рацудæй æма согти кæлдæбæл æрбадгæй нигъгъарæнгæ кодта. Æ цæстисугтæ ’й фæрсгæ дæр нæбал бакодтонцæ.
Сæ бакомкоммæ кауи сæрæй дууæ силгоймаги сæ сæртæ радардтонцæ.
– Цума Степанидæ æ зæронди бонти цæбæл фæцæй æрдеуагæгæнæг?
– Е æ кизгæ Донки туххæй. Донкæ ин сахармæ æхе райста, е ба ами æ фæдбæл æхе маройтæ кæнуй.
– Иссирдта, æхе кæбæл мара, уæхæн! Уæллæй, еци федиссаггæнæн мæн кизгæ ку адтайдæ, уæд еци гадздзай мæхе къохтæй æ дууæ дзиккоемæй Терки донмæ фæлластайнæ æма ’й уордæмæ багæлстайнæ.
– Хуцауи хатирæй?
– Кизгæ кизгæй æригонбадæ фæккодта, уæдта æ зæронд мадæн æ «лæвар» æ раздарæни буни æрбахаста.
– Æма рамардæй?
– Ка?! Еци куййи бæдолæ?.. Мардæй ин рантæстæй…
– Хуцауи хатирæй, радзорай мин?.. Æ мадæ æма, дан, æй æхуæдæг сæхуæдтæ нийнод кодтонцæ.
– Хуцау сæ ралгъиста… Гъæуихецауи фурти хæццæ искъобалæ ’й. Гъæуихецауи ностæ ’й æрфæндæ адтæй. Уомæ дæр ма неке кæсуй! Фал лæхъуæн дæр куд уа – ци уа лæппо нæ разиндтæй.
– Нæ гъæуи фæсевæд ин ци фудмиутæ бакодтонцæ, еци хабар ба фегъустай? Урди над æй фæккодтонцæ, уæледарæси морæ ибæл нæбал ниууагътонцæ. Ниппалауон ин сæ кодтонцæ…
– Куд нæ ’й фегъустон! Нæхе Ванко дæр нæмгутæн сæ хæццæ адтæй…
– Уомæй цæмæдесагдæр ма, дан, ци адтæй фæрсæй бакæсунæн. Æхуæдæг дæр ин е ’фсæрæ дууæ хатти ниццавта. Уой тогуомæнтæмæ бакæсунæй ходæгдæр, дан, ма ци адтæй! Ха-ха-ха! Æ зæрдæбæл æй дардзæнæй, гадздза.
– Хуцауæй боз, сахарæй ке рандæй. Сæрзелæггун фус еугур дзогæ дæр исафгæ кæнуй. Нæ гъæуи æдеугур кизгуттæ дæр ма нин фехалдтайдæ, æлгъистаг. Нур сахари æ царди радæ кæнæд. Уæхæнттæн уоми парахат цард ес. Нæлгоймæгтæ си – хæрхæ.
– Куд, гъома! Еци маймулимæ хæррæтт кæндзæнæнцæ? Сайтани бæдолæй аддæр-уоддæр ку нæй. Берæ рæстæг ма фæкъкъус-къус кодтонцæ дууæ синхаги се ’ртиккаг синхони фудкой кæнгæй.
Еци рæстæг Донкæ ба æ цуди кой кодта, вакзал æрдæмæ æ них исаразгæй. Станицæй раги райеуварс æй æма цудæй паддзахвæндагбæл. Бон дзæбæх райдзаст адтæй, æ гъарæй æрдзæ рæвдудта. Нади фæйнæфарс сауæнгæ арви кæрæнттæмæ фæццæйцудæнцæ итигъд будуртæ. Аллирдигæй игъустæй цъæрæхснæгути цъибирт. Мæргъти зæлланг зар гъостæ фæлмæн рæвдауæ кодта.
Аллирдигæй игъæлдзæгдзийнадæ, амонд, айдагъдæр кизги зæрдæмæ уонæй неци гъардта. Тæходуй, нуртæккæ бурдæн ку никкæнидæ, æ хæццæ арф мети хъæпæнтæ æрхæсгæй, æма алливарс будуртæ æмир æмбæрзт ку ’ркæнидæ, адæймаги æ кири æ мæрддзаг æмбæрзæнæй куд нихгæнунцæ, уотæ. Уадзæ æма багъос уа мæргъти зар, уадзæ æма, Хуцауи рафæлдистæй цидæриддæр ес, уони таус баймир уа, хор мегъти буни фæууа, цъæхгон арв сау мегътæ бамбæрзонцæ. Уадзæ!
Уадзæ, æма баймируæвæг зæнхæн тухгин думгæ марой гъарæнгæ кæнæд. Цæмæн гъæуй. Уæддæр царди цæстисуг æма гъезæмарæй æндæр адæймаг ку неци æвзаруй. Раст нæ ’нцæ, амонд ес, зæгъгæ, ка фæззæгъуй, етæ. Уæдта кæд ес, уæд кæми ’й? Кæд æй ка æрæстæфтæй? Æхе ци мæрай баримахста? Етæ еугур дæр æнцæ дзубандитæ. Амонд нæййес. Ес айдагъдæр маст æма тухгъезæмарæ. Етæ ба ке гъæунцæ.
Æрæгиау æрлæудтæй. Мæнæ сурх уобау, æ фæсте ба над фæуурдуг кæнуй. Уой фæстейæй гъæу нæбал зиндзæнæй. Фæстаг хатт ма имæ ракастæй фæстæмæ. Цума раст армитъæпæни æвæрд æй, уотæ зиннуй. Уæртæ аргъауæн, дууæ гæдибæласи скъолай рази, уæртæ бæрзонд акъаци, сæ цъухдзæхæрай ирæзуй. Уæртæ ба курæнттæ. Цæугæдон, гъæдæндзæр. Уæртæ ба билгæрон, уарздзæн дæ, ракордзæн дæ, зæгъгæ, ин нифситæ кæми æвардта, е.
Æ къох ма сæбæл ракъуæрдта æма æ идарддæри нади цуди кой кодта. Идарддæр, идарддæр!.. Цæбæл ма сæ æрæфтауй æ ристæфхуæрд зæрди? Цæмæн ма сæмæ кæсуй фæстæмæ? Мæлæти зæрдрæвдудæй си ку нæ цæуй.
Æцæгæлæнттæмæ: уоми ин æнцондæр уодзæнæй. Гъо, мæгурдæйраг! Цума куд æнгъæл дæ? Æнцондæр си уодзæнæй? Магъа, магъа!
1901 анз
ДУУÆ ФИЙЙАУИ
Фустæ сабуртонæ кодтонцæ цъæх кæрдæг, е ба риндзи тæккæ кæрон, æ фиййауи лæдзæгбæл æрæнцойнæгæнгæй е ’нгæс исаразта, бунæй дæлиау коми нерæнги ма æ фунæй ци гъæу игъал кæнунвæндæ кодта, уомæ.
Дæлæ коми арфи Ирæф æмпурсæнтæ кæнуй, æрра, фал, уæддæр зæрдæн уарзон Ирæф. Раст цума цæф хелагæ ’й, уоййау æхе коми нарæги ку еуæрдæмæ фæкъкъæдзæ кæнуй, ку иннердæмæ, æмпурсæнтæгæнгæ æнсæндуй будури урух гъæбесмæ, æ развæндаг ин ци къæйдортæ кæрдуй, уони нецæмæ даргæй.
Мæнæ хуæнхаг гъæу… Бæрзонд хонхи цъæх фахсбæл сау лæкъæрди батъæппау сау даруй. Алливарс цидæр ивадхуз, талингæ ’нгæс. Æма имæ уотæ кæсуй, цума æгæрон цъæх итигъдадæ æ реуидзаг исуолæфдзæнæй æма æ реубæл ци лæкъæрдæ ниддæвдæг æй, уой еу æнтъухтæй нинтъохдзæнæй дæлиау æмир коми æрра гулфæнтæгæнæг дони гъæбесмæ. Æма ци! Уомæй сæ уавæр фуддæр фæууодзæнæй. Æгириддæр нæ. Уомæн æма гъæуи ка цæруй, уони уавæр дæр еци-еу æнгæс даруй, раст ардигæй куд лæкъæрдæхуз зиннуй, уотæ. Æгудзæг – нæхъæртондзийнадæ, уазал-салдæргъæвст, уæззау, фургуст, гъезæмарæ… Ехх, уогæ ба!
Арф ниууолæфтæй фиййау æма… Коми сæрти ниййазæлдæй æнкъард, зæрдæбæл æндзæвгæ зар. Еци зар æгъуз хонхи тегъæй ивулдæй æма, куд хæрæ мегъæ фæззигон, уотæ е ’нкъард зæлтæй идзагæй-идзагдæр кодта еугур ком дæр: Ирæфи мæстгун уад, гъæдтæ, хумзæнхитæ, фæхстæбæл игуæрдæнтæ, гъæубæстæ, цидæриддæр си адтæй, уони еугурæй дæр. Æма алливарс æрдзæ, ци адтæй, уомæй никки æнкъарддæр, æдзарддæр хузæ райста.
Еци рæстæг коми иннæ фарс ба лæудтæй иннæ фиййау, е ’мбал, æ нимæтходæ æ къохи даргæй, æ цийнæйдзаг ирдæнгæс цæститæй кæсгæй æгæрон цъæх арви итигъдадæмæ.
Мæнæ æвзестæнгæс уæйуг-хуæнхтæ. Цъететæ, цума уорс налмастæ еске итаугæ бакодта, уоййау цæхæртæ калунцæ мингай хузтæй. Адæймагмæ уотæ кæсуй, цума уони хурфи дæр цард æзмæлуй.
Етæ кæрæдзебæл табедзæ кæнунцæ сæумон хори гъармæ, раст цума мæйдар æхсæви уазал сæ усхъитæй сæрфунцæ, уоййау.
Алфамбулай мæргътæ цийнаг зартæ кæнунцæ, сæхе æртайунцæ сæумицъæхи рæуæртæхи.
Уогæ ба ци дессаг, ци хиццон дæ, цард! Бафсес дин си куд нæййес. Фунæйæй райгъалуæвæг коми сæрти ниййазæлдæй фиййауи цъæхснаг зар, нийфæнзтонцæ кæмттæ, гъæдтæ, æгайнæгтæ.
Е адтæй цард æхуæдæг. Зæнхæбæл скондæй цидæриддæр адтæй, уони худта размæ амондгундæр цардмæ, уæлмонцдзийнадæмæ.
Фиццаги зар дæр нæ гъос кодта. Фæззигон мегъау бæзгиндæргæнгæ цудæй, æ хæццæ бауæри содзинттæ цæвæг уазал хæсгæй.
«Мæлæт, иронхуат, æнæ исонибон!..» – етæ адтæнцæ зари сæйраг мотивтæ. Ами аллирауæн дæр ес талингæдзийнадæ. Еци талингæдзийнади цийфæнди рохс дæр нæ барттевун кæндзæнæй. Е уæлахездæр æй, уой бон дзæвгарæ фулдæр æй.
«Цæрун хуæздæр æй, æнсувæртæ! Цийфæнди гъуддаги дæр цард хуæздæр, æхсицгондæр æй!.. – азæлуй иннæ зар.
Царди итуд нæмгутæ гъæуй æмбурд кæнун, гъæуй сæ итаун, мæрæмæ хæссун. Æмæ уæд царди ауæ æхебæл исхуæцдзæнæй. Амонди алли æрдæфæн дæр ахæссун гъæуй, цæмæй исонибонмæ иссодза, цæмæй адзалхæссæг уазал фæссора æностæмæ».
Дууæ зари дæр æмхузон тухгин æнцæ, æмхузон агайунцæ зæрди уедæгтæ. Ка мин зæгъдзæнæй, кæци зар си фæууæлахез уодзæнæй?
Фустæ ба еуæрдигæй дæр æма иннердигæй дæр сабурхезæ кæнунцæ цъæх кæрдæгбæл.
Æма мæнæ хор дæр æ фиццаг тунтæ æрбадардта, æрбадардта æма рæвдауй райгъалуæвæг дзиллити сæумон фестад, сæ базмæлд…
1901 анз
АБРЕК
Ночь… Старая Фатима подкладывает на потухающий огонь очага сухого хворосту, выломанного из плетня, и, подперев седую голову мозолистой и иссохшей рукой, задумывается…
Хворост вспыхивает ярким пламенем и наполняет дрожащим красным светом убогую горскую саклю.
В сакле пусто… Лишь в одном углу уныло чернеет простая деревянная кровать, а рядом с нею прячется в тени деревянное ведерко с водой… Да еще у очага лежат два небольших обрубка, которые, за отсутствием скамеек, служат для сиденья… Больше в сакле ничего не видно и нет. Беднота глядит с ее пустых углов и из всех ее многочисленных щелей.
На дворе идет дождь… Второй уже день он идет… Соломенная крыша вся пропиталась дождевой водой и не в состоянии удерживать ее, И от этого вода льется внутрь сакли так же, как и на дворе. И кажется, будто не дождь это, а кто-то плачет… Сакля будто плачет о ком-то…
На дворе дует ветер… Сильный ветер с безводных степей севера, с земли Караногая… Ветер хлопает ставней единственного окна и жалобно воет в надочажной трубе. И вой этот так уныл и протяжен, такой тоской отдается в сердце, что кажется порой, будто и он плачет вместе с убогой горской саклей, будто и ему отчего-то больно и грустно…
Фатима поднимает, наконец, седую голову.
– Вот она, жизнь… Будто кто-то, сильный и могучий, в насмешку дал ей эту проклятую долю… Муж в Сибири… Ничего не слышно о нем… Может быть, умер… Сын, единственное ненаглядное дитя ее, был тоже в Сибири и бежал… Теперь абреком стал… Бедный мальчик…
Две крупные слезинки скатываются из ее глаз и падают на торячую золу очага.
– Когда была маленькой, мать говорила ей: «Молись Фатима, Аллаху… Он счастье даст…» Я молилась и счастья ожидала… Замуж пошла… Тоже молилась всегда и всегда счастья ждала… Скоро мужа в Сибирь отправили… Казак его плетью ударил… Он выхватил кинжал и убил казака. Другие казаки сказали: грабить хотел… Его за это в Сибирь сослали… И я все молилась… Все на счастье надеялась… Сильно надеялась, так как мальчик у меня остался… Бедный мальчик.
Так как огонь на очаге снова начинает тухнуть, то Фатима опять подкладывает в него сухого хворосту… Снова вспыхивает пламя на очаге, и снова озаряет неуютную саклю красным дрожащим светом.
– Бедный мальчик… Я сама молилась и ему всегда говорила: молись Аллаху, мальчик, он счастье даст… И он тоже молился, а счастье не шло к нам, забыло про нас… Бедно жили мы… Хлеба часто не было в сакле. Сухой крошки чурека. Голодали… Трудно было… Когда мальчик маленьким был, не замечал будто… После задумываться стал… Взялся работать – ничего не выходило… Земли не было, денег не было. Нельзя у нас работать, когда земли нет и денег нет… И он воровать стал… Его за это в Сибирь послали.
А сакля все плачет, все так же льет крупные капли своих слез на земляной пол и на почерневшие от времени и копоти стены. И ветер по-прежнему голосит в надочажной трубе – северный ветер с безводных степей Караногая.
И все так грустно и уныло в сакле, таким холодом несчастья веет от всего, что плакать хочется, зарыдать всей наболевшей грудью, зарыдать и потом бросить вопль протеста в лицо всему, что ни есть на свете.
И плачет Фатима, рыдает, и вопли протеста срываются с ее старческих уст… И ей страшно становится от этого. Дух замирает, как будто летит она в бездонную пропасть. И нет уже сил удержаться от слез, хлынувших сильным потоком горечи и обиды… Да и не надо… Будь что будет… Долой моленья… Проклятье всему на свете, проклятье счастью и добру, если только они еще есть на земле… Проклятье за то, что они бегут от людей, скрываются, как ночные пугливые птицы…
Плачет старуха… Долго плачет…
Но вот ее слух улавливает какой-то легкий стук со стороны дверей. Старуха вздрагивает.
Тихо… Должно быть, ветер.
Но вот опять стук… Теперь сильнее…
Там, за дверями, кто-то есть… Там человек… Гость в такую позднюю пору не придет к бедной старухе, у которой и сухой-то чурек не всегда бывает… Великий Аллах!.. Неужели это…
Дверь отворяется, и на пороге появляется высокий, статный молодой горец…
– Мама…
– Дитя… Мальчик мой… Мой бедный мальчик…
И что-то подступает к исстрадавшемуся сердцу Фатимы… Ей хочется встать скорее, броситься на шею к сыну, прижать его к сердцу так же, как она прижимала его некогда, когда он, чистый и святой, улыбался в убогой колыбельке, играл своими нежными ручонками, смеялся своим серебряным ангельским смехом, а она напевала ему колыбельные песни и грустные песни старины.
Но… Она – горянка и хорошо знает требования сурового обычая… Она должна сдержать свои чувства…
И она сдерживает.
– Мальчик,– говорит она с видимым спокойствием.
– Ты промок… Присаживайся к огню и высушись…
Он садится.
– Мама, как живешь?
– Живу…
Он молчит некоторое время, потом опять говорит. – Аллах забыл нас.
– Молись ему, мальчик…
– Я молился…
Фатима догадывается, что хочет сказать он, и переменяет разговор.
– Ты устал… Отдохни…
– Нельзя, мама… Меня могут поймать. Я бы поел чего-нибудь.
– Бедный мальчик, сегодня я не пекла чурека…
– Ну, не беда… А ты сама кушала ли сегодня?… Я же посижу и так… Я на минутку забежал… Повидаться… Может быть, не увижусь больше… Пристав с казаками недалеко…
Мать и сын молчат некоторое время. В такие минуты трудно говорить.
– Мама! – прерывает молчание горец. – Я принес тебе денег. Мы взяли в плен двух русских… Выкуп за них хороший получили… Мне досталось пятьдесят туманов. Они мне не нужны, мама… Я для тебя их… О себе я не думаю. Я – волк теперь, зверь лесной… Я о тебе думаю… Я и в Сибири о тебе думал… Купишь себе корову… Хлеба купишь… Поживи, бедная мама, хоть раз в жизни так, как люди богатые живут…
В голосе горца слышатся слезы. Фатима тихо качает головой.
– Мое счастье – ты… Твое счастье – мое счастье… Твоя беда – моя беда. Что – деньги? Не нужны мне они. Если тебе трудно, все деньги мира не сделают светлее моего сердца… Мальчик…
Но слово вдруг замирает на устах старой Фатимы.
Где-то раздается выстрел… Еще и еще… Много выстрелов… Слышны голоса…
Что-то закипело, что-то заклокотало в ее груди… Как! Она еще не успела насмотреться на своего мальчика, она еще не успела сказать ему материнского теплого слова… И вдруг кто-то хочет его отнять у нее… Кто-то хочет пролить святую и драгоценную для нее кровь… За что? Кто имеет право? Где эти святые люди?
А выстрелы учащаются.
У горца горят глаза. Грудь его подымается часто и сильно. Мощною, привычной рукой он держит наготове свою верную берданку.
– Мама, прости… Я должен идти… Это пристав с казаками… Вероятно, накинулись на моих товарищей… Вот деньги… Возьми… Вот я их тебе за пазуху кладу. Прощай… И он быстро направляется к двери.
– Мальчик, постой…
Она загораживает ему дорогу.
Долой все обычаи… Тут не может быть места никаким-обычаям. Здесь мать и сын стоят перед лицом смерти.
– Мальчик… Поцелуемся… Может быть, в последний: раз…
И абрек, проливший на своем веку немало крови, останавливается и прижимает к своей богатырской груди вздрагивающее от рыданий тело старушки-матери.
Потом он бережно отстраняет ее и быстро скрывается в ночной темноте.
Выстрелы учащаются. Слышны голоса… Близко уже. Кого-то ловят… Кто-то грозит кому-то…
Ночь, дождливая глухая ночь по-прежнему льет крупными каплями слезы свои на землю и с затаенной тоской прислушивается к чему-то.
А в темной убогой сакле плачет, и стонет, и рвет на себе седые волосы старая Фатима.